Неточные совпадения
Я не стану обвинять тебя — ты поступил со мною, как поступил бы всякий другой
мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых
жизнь скучна и однообразна.
Отчего вдруг, вследствие каких причин, на лице девушки, еще на той неделе такой беззаботной, с таким до смеха наивным лицом, вдруг ляжет строгая мысль? И какая это мысль? О чем? Кажется, все лежит в этой мысли, вся логика, вся умозрительная и опытная философия
мужчины, вся система
жизни!
Она как будто слушала курс
жизни не по дням, а по часам. И каждый час малейшего, едва заметного опыта, случая, который мелькнет, как птица, мимо носа
мужчины, схватывается неизъяснимо быстро девушкой: она следит за его полетом вдаль, и кривая, описанная полетом линия остается у ней в памяти неизгладимым знаком, указанием, уроком.
Между тем и ему долго, почти всю
жизнь предстояла еще немалая забота поддерживать на одной высоте свое достоинство
мужчины в глазах самолюбивой, гордой Ольги не из пошлой ревности, а для того, чтоб не помрачилась эта хрустальная
жизнь; а это могло бы случиться, если б хоть немного поколебалась ее вера в него.
И Ольга не справлялась, поднимет ли страстный друг ее перчатку, если б она бросила ее в пасть ко льву, бросится ли для нее в бездну, лишь бы она видела симптомы этой страсти, лишь бы он оставался верен идеалу
мужчины, и притом
мужчины, просыпающегося чрез нее к
жизни, лишь бы от луча ее взгляда, от ее улыбки горел огонь бодрости в нем и он не переставал бы видеть в ней цель
жизни.
― Отчего ж? Ведь это всегдашняя
жизнь вас всех молодых
мужчин, ― сказала она, насупив брови, и, взявшись за вязанье, которое лежало на столе, стала, не глядя на Вронского, выпрастывать из него крючок.
— Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою? Я слышал, как у вас вопрос первой важности — поедешь ли ты или нет на два дня на охоту. Всё это хорошо как идиллия, но на целую
жизнь этого не хватит.
Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы.
Мужчина должен быть мужествен, — сказал Облонский, отворяя ворота.
Кити чувствовала, что в ней, в ее складе
жизни, она найдет образец того, чего теперь мучительно искала: интересов
жизни, достоинства
жизни — вне отвратительных для Кити светских отношений девушки к
мужчинам, представлявшихся ей теперь позорною выставкой товара, ожидающего покупателей.
Кроме того, она не могла быть привлекательною для
мужчин еще и потому, что ей недоставало того, чего слишком много было в Кити — сдержанного огня
жизни и сознания своей привлекательности.
В ней было возбуждение и быстрота соображения, которые появляются у
мужчин пред сражением, борьбой, в опасные и решительные минуты
жизни, те минуты, когда раз навсегда
мужчина показывает свою цену и то, что всё прошедшее его было не даром, а приготовлением к этим минутам.
Несмотря на то, что Левин полагал, что он имеет самые точные понятия о семейной
жизни, он, как и все
мужчины, представлял себе невольно семейную
жизнь только как наслаждение любви, которой ничто не должно было препятствовать и от которой не должны были отвлекать мелкие заботы.
― Как вы гадки,
мужчины! Как вы не можете себе представить, что женщина этого не может забыть, ― говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему причину своего раздражения. ― Особенно женщина, которая не может знать твоей
жизни. Что я знаю? что я знала? ― говорила она, ― то, что ты скажешь мне. А почем я знаю, правду ли ты говорил мне…
— Да кто его презирает? — возразил Базаров. — А я все-таки скажу, что человек, который всю свою
жизнь поставил на карту женской любви и, когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен, этакой человек — не
мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он не шутя воображает себя дельным человеком, потому что читает Галиньяшку и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.
У рояля ораторствовал известный адвокат и стихотворец,
мужчина высокого роста, барской осанки, седовласый, курчавый, с лицом человека пресыщенного, утомленного
жизнью.
— Женщины, говорит, должны принимать участие в
жизни страны как хозяйки, а не как революционерки. Русские бабы обязаны быть особенно консервативными, потому что в России
мужчина — фантазер, мечтатель.
Кто-то сказал, что женщина всю
жизнь любит первого
мужчину, но — памятью, а не плотью.
Тогда несколько десятков решительных людей,
мужчин и женщин, вступили в единоборство с самодержавцем, два года охотились за ним, как за диким зверем, наконец убили его и тотчас же были преданы одним из своих товарищей; он сам пробовал убить Александра Второго, но кажется, сам же и порвал провода мины, назначенной взорвать поезд царя. Сын убитого, Александр Третий, наградил покушавшегося на
жизнь его отца званием почетного гражданина.
— Ну, — черт его знает, может быть, и сатира! — согласился Безбедов, но тотчас же сказал: — У Потапенко есть роман «Любовь», там женщина тоже предпочитает мерзавца этим… честным деятелям. Женщина, по-моему, — знает лучше
мужчины вкус
жизни. Правду
жизни, что ли…
Дверь в столовую была приоткрыта, там, за столом, сидели трое
мужчин и Елена. В
жизни Клима Ивановича Самгина неожиданные встречи были часты и уже не удивляли его, но каждая из них вызывала все более тягостное впечатление ограниченности
жизни, ее узости и бедности.
Кабанов. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то: какой ни на есть, а я все-таки
мужчина, всю-то
жизнь вот этак жить, как ты видишь, так убежишь и от жены. Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?
Как на воле главные интересы ее
жизни состояли в успехах у
мужчин, так точно это продолжало быть и на допросах, и в тюрьме, и в ссылке.
Женщины того мира казались ему особой породой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика
жизни и страстей заменила природную
жизнь и страсти. Этот мир — без привязанностей, без детей, без колыбелей, без братьев и сестер, без мужей и без жен, а только с
мужчинами и женщинами.
Бабки в
жизни бань играли большую роль, из-за бабок многие специально приходили в баню. Ими очень дорожили хозяева бань: бабки исправляли вывихи, «заговаривали грыжу», правили животы как
мужчинам, так и женщинам, накладывая горшок.
— Это тем резче видно, что образ
жизни женщин вообще еще гораздо менее здоров, чем у
мужчин.
— Если женщина, девушка затруднена предрассудками, — говорил Бьюмонт (не делая уже никаких ни англицизмов, ни американизмов), то и
мужчина, — я говорю о порядочном человеке, — подвергается от этого большим неудобствам. Скажите, как жениться на девушке, которая не испытала простых житейских отношений в смысле отношений, которые возникнут от ее согласия на предложение? Она не может судить, будет ли ей нравиться будничная
жизнь с человеком такого характера, как ее жених.
— Это уж гораздо несомненнее, чем вопрос о природном размере умственных сил. Да, организм женщины крепче противится материальным разрушительным силам, — климату, погоде, неудовлетворительной пище. Медицина и физиология еще мало занимались подробным разбором этого; но статистика уже дала бесспорный общий ответ: средняя продолжительность
жизни женщин больше, чем
мужчин. Из этого видно, что женский организм крепче.
Кроме
мужчин, есть на свете женщины, которые тоже люди; кроме пощечины, есть другие вздоры, по — нашему с тобою и по правде вздоры, но которые тоже отнимают спокойствие
жизни у людей.
Я говорю о
мужчине и пощечине, которая глупость, но которая пока отнимает спокойствие
жизни у
мужчины.
— Вот какие, Саша. Мы с тобою часто говорили, что организация женщины едва ли не выше, чем
мужчины, что поэтому женщина едва ли не оттеснит
мужчину на второй план в умственной
жизни, когда пройдет господство грубого насилия, мы оба с тобою выводили эту вероятность из наблюдения над
жизнью; в
жизни больше встречается женщин, чем
мужчин, умных от природы; так нам обоим кажется. Ты подтверждал это разными подробностями из анатомии, физиологии.
Заметь притом, что вожделение женщины к
мужчине производит дух
жизни, и вожделение
мужчины к женщине одинаково воспроизводит дух.
Жены сосланных в каторжную работу лишались всех гражданских прав, бросали богатство, общественное положение и ехали на целую
жизнь неволи в страшный климат Восточной Сибири, под еще страшнейший гнет тамошней полиции. Сестры, не имевшие права ехать, удалялись от двора, многие оставили Россию; почти все хранили в душе живое чувство любви к страдальцам; но его не было у
мужчин, страх выел его в их сердце, никто не смел заикнуться о несчастных.
Женщины реже попадают на каторгу не потому, что они нравственнее
мужчин, а потому, что по самому строю
жизни и отчасти по свойствам своей организации в меньшей степени, чем
мужчины, подвержены внешним влияниям и риску совершать тяжкие уголовные преступления.
Еще южнее, по линии проектированного почтового тракта, есть селение Вальзы, основанное в 1889 г. Тут 40
мужчин и ни одной женщины. За неделю до моего приезда, из Рыковского были посланы три семьи еще южнее, для основания селения Лонгари, на одном из притоков реки Пороная. Эти два селения, в которых
жизнь едва только начинается, я оставлю на долю того автора, который будет иметь возможность проехать к ним по хорошей дороге и видеть их близко.
Я уже говорил, что присутствие детей оказывает ссыльным нравственную поддержку, теперь же еще прибавлю, что дети часто составляют то единственное, что привязывает еще ссыльных
мужчин и женщин к
жизни, спасает от отчаяния, от окончательного падения.
— Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают
мужчины; дело устраивается по жребию, как и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок из всей своей
жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!
— Поговорим, папа, серьезно… Я смотрю на брак как на дело довольно скучное, а для
мужчины и совсем тошное. Ведь брак для
мужчины — это лишение всех особенных прав, и твои принцы постоянно бунтуют, отравляют
жизнь и себе и жене. Для чего мне муж-герой? Мне нужен тот нормальный средний человек, который терпеливо понесет свое семейное иго. У себя дома ведь нет ни героев, ни гениев, ни особенных людей, и в этом, по-моему, секрет того крошечного, угловатого эгоизма, который мы называем семейным счастьем.
Съели кашу и, не выходя из-за стола, за попойку принялись. Женщины пошли в задние горницы, а
мужчины расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили за все и про все, чтобы умником рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья Господь, продлил бы ему веку на сто годов, чтоб во всю
жизнь было у него столько добра в дому́, сколько в Москве на торгу́, был бы на ногу лего́к да ходо́к, чтобы всякая работа спорилась у него в руках.
Ермолай был такой же бессознательно развращенный человек, как и большинство дворовых
мужчин; стало быть, другого и ждать от него было нельзя. В Малиновце он появлялся редко, когда его работа требовалась по дому, а большую часть года ходил по оброку в Москве. Скука деревенской
жизни была до того невыносима для московского лодыря, что потребность развлечения возникала сама собой. И он отыскивал эти развлечения, где мог, не справляясь, какие последствия может привести за собой удовлетворение его прихоти.
Конечно, все
мужчины испытывали эту первоначальную tristia post coitus, но это великая нравственная боль, очень серьезная по своему значению и глубине, весьма быстро проходит, оставаясь, однако, у большинства надолго, иногда на всю
жизнь, в виде скуки и неловкости после известных моментов. В скором времени Коля свыкся с нею, осмелел, освоился с женщиной и очень радовался тому, что когда он приходил в заведение, то все девушки, а раньше всех Верка, кричат...
Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств — таинство зарождения новой
жизни, И женщины с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины, их желаниям, чтобы тотчас же после них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого
мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем зале.
Несмотря на то, что большинство женщин испытывало к
мужчинам, за исключением своих любовников, полное, даже несколько брезгливое равнодушие, в их душах перед каждым вечером все-таки оживали и шевелились смутные надежды: неизвестно, кто их выберет, не случится ли чего-нибудь необыкновенного, смешного или увлекательного, не удивит ли гость своей щедростью, не будет ли какого-нибудь чуда, которое перевернет всю
жизнь?
— Ах!
Жизнь их была какая разнесчастная! Вот судьба-то горькая какая! И уже кого мне жалеть больше, я теперь не знаю: его или ее. И неужели это всегда так бывает, милый Соловьев, что как только
мужчина и женщина вот так вот влюбятся, как они, то непременно их бог накажет? Голубчик, почему же это? Почему?
— Нет… не понимаю… — задумчиво протянула Ровинская, не глядя немке в лицо, а потупив глаза в пол. — Я много слышала о вашей
жизни здесь, в этих… как это называется?.. в домах. Рассказывают что-то ужасное. Что вас принуждают любить самых отвратительных, старых и уродливых
мужчин, что вас обирают и эксплуатируют самым жестоким образом…
Она посмотрела на него ласково. И правда, она сегодня утром в первый раз за всю свою небольшую, но исковерканную
жизнь отдала
мужчине свое тело — хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но добровольно, не за деньги, не по принуждению, не под угрозой расчета или скандала. И ее женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к любви, как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.
И то, что он говорил тут об опасности такого критического момента в
жизни одинокого
мужчины, было не только очень остроумно и метко, но и в прекрасном, искреннем тоне.
Актер Фюрст, создатель театра в Пратере, был в ту пору еще свежий
мужчина, с простонародной внешностью бюргера из мужиков, кажется, с одним вставным фарфоровым глазом, плотный, тяжелый, довольно однообразный, но владеющий душой своей публики и в диалоге, и в том, как он пел куплеты и песенки в тирольском вкусе. В нем давал себя знать австрийский народный кряж, с теми бытовыми штрихами, какие дает венская
жизнь мелкого бюргерства, особенно в демократических кварталах города.
И выходило, стало быть, что мой второй венский фашинг не внес в мою эмоциональную
жизнь молодого
мужчины ничего такого, что бы хоть сколько-нибудь наполнило сердечную пустоту холостяка, уже довольно утомленного многолетней сутолокой заграничного корреспондента.
Такой режим совсем не говорил о временах запрета, лежавшего на умственной
жизни. Напротив! Да и разговоры, к которым я прислушивался у больших, вовсе не запугивали и не отталкивали своим тоном и содержанием. Много я из них узнал положительно интересного. И у всех, кто был поумнее, и в
мужчинах и в женщинах, я видел большой интерес к чтению. Формальный запрет, лежавший, например, на журналах «Отечественные записки» и «Современник» у нас в гимназии, не мешал нам читать на стороне и тот и другой журналы.
Все, что тогда было поживей умом и попорядочнее,
мужчины и женщины, по-своему шло вперед, читало, интересовалось и событиями на Западе, и всякими выдающимися фактами внутренней
жизни, подчинялось, правда, общему гнету сверху, но не всегда мирилось с ним, сочувствовало тем, кто «пострадал», значительно было подготовлено к тому движению, которое началось после Крымской войны, то есть всего три года после того, как мы вышли из гимназии и превратились в студентов.
Тут ставится очень глубокая проблема: сближает ли, соединяет ли
мужчину и женщину сексуальная
жизнь?